Рука упала.

— Записывайте, — сказал оператор. — «Поезд шел среди желтых полей. Был август. Колыхалась трава. Человек в габардиновом костюме, держась за поручень, стоял на подножке и глядел в мутноватые отроги хребта: Богатырка тупым острием поднималась к небу, и упирал воздух безлесый покатый лоб Солдыря. — Какая жара, — сказал ему проводник. Человек кивнул. — Хлеба опять выгорят, — сказал проводник. Человек кивнул. — Сойдете в Болезино? — спросил его проводник. — Нет, здесь. — Станция через две минуты, — сказал проводник. — Мне не нужна станция. — Это как? — А вот как! — Человек легко спрыгнул с подножки в сухую шелестящую мимо траву. — Куда? — крикнул возмущенный проводник. Но человек уже поднялся и помахал вслед рукой. Трава доходила ему до колен, а густая небесная синь за его спиной стекала на верхушки гор…

— Записывайте, записывайте, — лихорадочно сказал оператор. — Его зовут Алекс… Алекзендр… не могу точно произнести…

— Он вам назвался? — быстро спросил я.

Бьеклин подался вперед.

— Нет.

— Откуда же вы его знаете?

— Знаю, — сказал оператор. — Директор говорил, что это очень важно…

Я оглянулся на врача. Тот пожал плечами. Это было безнадежно. На лбу у оператора выступили крупные соленые капли, он дышал редко и с трудом. Тем не менее, Бьеклин напряженно крутил верньеры на портативном диктофоне, проверяя запись. У меня возникло неприятное ощущение, что он вычерпывает из разговора колоссальное количество информации.

— Где сейчас директор? — поинтересовался он.

— Директор занят.

— Я спрашиваю: где сейчас директор?

— Директор вас не примет, — нехотя сказал врач. — Директор сейчас пишет докладную записку во Всемирную организацию здравоохранения; просит, чтобы, учитывая его прежние заслуги, ему бы выдавали бесплатно каждый день четыре ящика мороженого и две тысячи восемьсот шестьдесят один сахарный леденец. Именно так — две тысячи восемьсот шестьдесят один. Он все рассчитал, этого ему хватит.